Меню

Больно колет там где сердце свое платье снимаю

Текст песни SOYANA — Мата Хари

Рисуешь картины ты на воде
Как яркие краски тают нежно тайны все
Когда мы не вместе — молчит вода
И плавятся чувства, голыми пальцами провода
Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм
Жизнь она не ждет, все наоборот
Так как хочешь ты головой кружить
Тебе лучше знать все свои мечты

Ты, как солнце всем приятно
Слишком близко сгораю, сгораю
Больно колит, там где сердце своё
Платье снимаю, снимаю
Я танцую до упаду, ночь как Мата Хари
Думаю смогу тебе помочь
Ночь Мата Хари
О-Мата-Мата Хари

Мы сами не знаем, как должно быть
Разбить или склеить или тебя сильнее любить
Не смешивая краски, дрожит рука
Мы в мире огромном одни остаёмся до утра

Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм
Жизнь она не ждет, все наоборот
Так как хочешь ты головой кружить
Тебе лучше знать все свои мечты

Ты, как солнце всем приятно
Источник teksty-pesenok.ru
Слишком близко сгораю, сгораю
Больно колит, там где сердце своё
Платье снимаю, снимаю
Я танцую до упаду, ночь как Мата Хари
Думаю смогу тебе помочь
Ночь Мата Хари
О-Мата-Мата Хари

Там где всю ночь — меня держи, не отпускай
Вместе со мной мои движенья повторяй
Я танцую до упаду ночь, как Мата Хари
О Мата Хари… О Мата Хари…
Думаю, смогу тебе помочь
О Мата Хари
О-Мата-Мата Хари

Источник

Soyana — Мата Хари

Рисуешь картины ты на воде.
Как яркие краски тают нежно тайны все.
Когда мы не вместе — молчит вода.
И плавятся чувства, голыми пальцами провода.
Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм.
Жизнь она не ждет, сильно поворот.
Так, как хочешь ты, головой кружить.
Тебе лучше знать все свои мечты.

Припев: Solomon (Яна Соломко)
Ты, как солнце всем приятно.
Слишком близко сгораю, сгораю.
Больно колит, там где сердце свое.
Платье снимаю, снимаю.
Я танцую до упаду ночь, как Матахари.
Думаю, смогу тебе помочь.
Ночь Матахари.

Куплет 2: Solomon (Яна Соломко)
Мы сами не знаем, как должно быть.
Разбить или склеить или тебя сильнее любить.
Не смешивая краски дрожит рука.
Мы в мире огромном одни остаемся до утра.
Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм.
Жизнь она не ждет, сильно поворот.
Так, как хочешь ты, головой кружить.
Тебе лучше знать все свои мечты.

Припев: Solomon (Яна Соломко)
Ты, как солнце всем приятно.
Слишком близко сгораю, сгораю.
Больно колит, там где сердце свое.
Платье снимаю, снимаю.
Я танцую до упаду ночь, как Матахари.
Думаю, смогу тебе помочь.
Ночь Матахари.

Там, где всю ночь меня держи не отпускай.
Вместе всю ночь мои движения повторяй.
Я танцую до упаду ночь, как Матахари.
О Матахари.
Думаю, смогу тебе помочь.
О Матахари.
О-Мата-Матахари.

Источник

Текст песни Soyana — Мата Хари

Исполнитель Soyana
Дата 31 декабрь
Категория: Тексты песен
Просмотров: 23
Рейтинг

Слова песни Soyana — Мата Хари

<Куплет 1>
Рисуешь картины ты на воде
Как яркие краски тают нежно тайны все
Когда мы не вместе — молчит вода
И плавятся чувства, голыми пальцами провода
Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм
Жизнь она не ждет, сильно поворот
Так, как хочешь ты, головой кружить
Тебе лучше знать все свои мечты

<Припев>
Ты, как солнце всем приятно
Слишком близко сгораю, сгораю
Больно колит, там где сердце свое
Платье снимаю, снимаю
Я танцую до упаду ночь, как Мата Хари
Думаю, смогу тебе помочь
Ночь Мата Хари
О, Мата-Мата Хари

<Куплет 2>
Мы сами не знаем, как должно быть
Разбить или склеить или тебя сильнее любить
Не смешивая краски дрожит рука
Мы в мире огромном одни остаемся до утра
Чувствуем на море штиль, скоро будет шторм
Жизнь она не ждет, сильно поворот
Так, как хочешь ты, головой кружить
Тебе лучше знать все свои мечты

<Припев>
Ты, как солнце всем приятно
Слишком близко сгораю, сгораю
Больно колит, там где сердце свое
Платье снимаю, снимаю
Я танцую до упаду ночь, как Мата Хари
Думаю, смогу тебе помочь
Ночь Мата Хари
О, Мата-Мата Хари
Там, где всю ночь меня держи не отпускай
Вместе всю ночь мои движения повторяй
Я танцую до упаду ночь, как Мата Хари
О Мата Хари
Думаю, смогу тебе помочь
О Мата Хари
О, Мата-Мата ХариПройти тест. Нажимай

Источник

Осколки судьбы

Любовь есть дар судьбы, смиряет гордецов.
Она прощает всё, не налагая вето,
на несовместимость душ и грубое словцо,
влюблённая душа простит её за это.
Поклонюсь любимой за то, что было,
на коленях молю за всё, что будет.
Уверен, она мой облик не забыла,
а время нас непременно рассудит.
Любовь сильней любой разлуки.
Разлука дольше может быть любви.
Я находился в постоянной муке
ради нашей счастливой судьбы.
Было ясно, что не нужны слова
на чистой белизне страниц
и лучше убежать на острова,
где нет угрюмых, скучных лиц.
Наш поезд летел на Ригу словно ветер.
Ты, как в айсберге была вмёрзшее пианино.
В этих широтах окна глядели на север,
ты долгожданным оргазмом была ранима.
Твои мысли были значительно выше
помысла автора этих строчек.
Ты озаряла купе, мы стали ближе
на площади меньшей, чем покрывает почерк.
Пространство заполнилось смыслом любви,
мир состоял из красоты и наготы.
Словно вера пришла от постоянной мольбы,
сильная любовь поглощала мечты.
Ты расплетала меня, как платок,
сладострастно наслаждаясь любовью.
Я прессовал тебя, как каток,
мы чувствам своим дали волю раздолья.
На крыльях любви взлетели с перрона.
Скорлупа куполов, позвонки колоколен,
узкие улочки на фоне природного лона.
Вирус любви во мне, я понял, что болен.
Фото лица легче послать домой,
чем срисовать профиль Ангела с неба.
Знал бы, что кривая может стать прямой,
когда соединились в любви твоё и моё тело.
Ты превратилась в моё воспоминание,
жду свидание, потом боюсь разлуки.
Тобой заполнил всё своё сознание,
чтобы мыслям было не до скуки.
В одиночестве веду наблюдение,
всё, что не знаю, взором ревную.
Выну из памяти своей это время,
с тобой тень моя осталась и тоскует.
Ты одна у моря на камне сидишь,
видишь брызги зелёной волны.
Уже давно со мной не говоришь,
а волны словно слёзы солоны.
Я живу в стихах, в метаморфозе.
Моя нежность пропорциональна,
смыслу строк в твоей прозе,
начертанных так банально.
Говорю с тобой и слышу твой голос,
слова не те, что хотел произнести.
Нас приютил один лишь полюс
в пределах узкой невидимости.
Пусть будет тесно в твоей квартире,
зато здесь наша с тобой кровать.
Для нас нет места укромней в мире,
где мы можем так ворковать.
Мы никогда не умрём,
если будем в прошлом жить.
Из жизни уйдём одним днём,
если сможем будущее пережить.
Восход мечтою озарён,
закат предвестник снов чудесных,
я страстью лишь к тебе пленён,
в пределах нам с тобой известных.

Я не мечтал любимым быть
и так любить в такие годы.
Мне эти чувства не забыть,
я их добыл ценой свободы.
В каждой мысли пытаюсь взреветь,
мы прошли всё видимое насквозь,
кроме любви мне не надо впредь,
мы научились жить и выживать врозь.
Так бывает в период разлуки,
к нам приходили призраки любви,
я чувствовал ласковые руки
и помнил, как друг друга берегли.
Наш смысл жизни с её началом
переносится календарём в середину.
Мы плывём к своему причалу,
как художник, что завершает картину.
Звуки рояля притягивают нас
и нарушают тишину разлуки,
а детский плач способен каждый раз
напоминать, что будут
Нас нет там, где, глядя в очертания,
мы уходим в прошлое, жертвуя настоящим,
где сумма счастья зависит от вычитания
и сказуемое следует за подлежащим.
Можно сложить всю тяжесть невзгод,
в новые рифмы и в сердце пряча.
Трудно терпеть и ждать каждый год
окончания шёпота, крика и плача.
Свои мысли о нашем грядущем
давно рифмую, слагая в строчки.
В них мой опыт борьбы с удушьем,
запятая – предвестник точки.
Возьми руку я буду вправе
забрать тебя из мира теней.
Там ты была зависима от яви,
теперь я тоже недоступен в ней.
Друг в друге мы скрывались в меру,
исследовав свой хаос отношений.
Теперь храним в себе мы веру,
отбросив весь букет сомнений.
Так долго мы живём во мгле,
без взгляда, запаха и ласки,
и без объятий в ночной тьме,
продолжая жить в железной маске.
Моя песня живёт без мотива,
её пою, как читаю часть речи.
Ты стала призрачной дивой,
мечтаю обнять твои хрупкие плечи.
Мы будем жить с тобой на берегу,
отгородившись высокой стеной
от всего мира, в небольшом углу,
мы будем слушать, как рычит прибой.
Вокруг нас кружиться будут дети,
я буду стар, а ты всё молода,
нам будет лучше всех на свете,
счёт времени пойдёт на кроткие года.
Да, пусть идёт над авокадо дождь,
мы загорим до самого предела,
ты с нежностью пальцем проведёшь
по самой незагоревшей части тела.
Нам Бог подарил плоды любви,
мы заложили сад своей судьбы,
а наши дети ждут, когда настанет время,
чтобы перебраться через эту стену.
Нам прожить до самой смерти
суждено долго и даже
мы будем неразлучны вместе
в своём миру, в твоём пейзаже.
Слова мои заставляют остановиться,
сзади тебя жадно дыша.
Мне бы нежностью расстелиться,
в твой от меня уходящий шаг.
Моё отражение живёт в твоих глазах,
мой голос будоражит волны эфира.
Моё вдохновенье живёт рифмой в словах.
Всё это любовь — моя родная лира.

Терзает боль в течении сезона.
В душе осталось мало места.
Давай начнём опять всё снова,
я так хочу быть снова вместе,
но я умчался далеко от дома.
Долгое время боль будет терпеть.
Буду чаще вздыхать, чем улыбаться,
мне бы тебя хоть увидеть успеть,
пусть не на долго, будет лекарством.
Тебя не буду обманывать впредь.
Весь период мы были в разлуке,
много лет в испытаниях муки,
приближали час отношений конца.
Уже не соединятся наши сердца,
твой голос слышу, но не вижу лица.
Я надеюсь любовь сохранить.
К тебе стремлюсь и тебя люблю.
Дай мне руку, пусть тонкая нить
соединит плоть мою и твою.
Ради этого стоит нам жить.

Я жду, когда же ты придешь
и мне свою улыбку принесешь,
вновь объяснишься своим взглядом
и станешь близко, а не рядом.
Вот ты, крадучись, на рассвете,
придешь любя, мечтой согрета
и страстью окропишь мою постель,
я буду ждать, пусть скрипнет дверь.
И мы соединимся плотью до изнанки,
без слов, обид и перебранки,
исчезнут мысли всех утрат,
как много лет тому назад.
Губами молча наслаждаясь
и лишь мгновением упиваясь,
мы сможем выплеснуть всю страсть,
оргазмом утолиться всласть.
Меня тревожит сон в ночи,
и каждый раз огонь свечи,
я заклинаю и ревную,
тебя я глажу и целую.

Я целовал обветренные губы,
наслаждался твоей наготой.
Ты отвечала неохотно, грубо,
занимаясь постельной суетой.
Ты растворилась где-то в темноте,
ушла незримо за её пределы,
следы твои исчезли в пустоте,
глаголов нет, идут одни пробелы.
Во всём жужжал переполох,
наполненный весенним соком,
на лампе рой капустниц натолок,
кружил бессмысленным потоком.
Вдруг наши встретились глаза,
сомкнулись обнаженные тела,
почувствовала плоть себя внутри,
текло потоком изобилие любви.

Красный, телесный, все оттенки в грехопадении.
Рыжие, до провала, до бездны, до самого дна.
Светлые, белые, мел доведут до онемения.
Утоление жажды оргазма в искрах вина.
Красный в женщине есть тема ухода,
мука готовности в гроте раздвинутых ног,
в румянце флирта, лёгкого испуга,
в белом холоде слышно дыхание строк.
Не видно разреза в красном крике женщины,
не понять в глазах тайну взгляда вдали,
уходящих сразу на все четыре стороны.
Отпускаю твой цвет и тебя в приметах любви.

Наслаждение в любви

Давай нальем вина в раздолье,
услышим стук сердец, как в ульях,
сомкнем свои тела и поневоле,
сольются снова звуки в поцелуях.
Спасибо жизнь за то, что ты
соединила нас одной судьбой,
с любимой женщиной мечты,
во всем единственной такой.
С тобой быть рядом это роскошь,
а целовать тебя, есть смысл жизни.
Да жить в избушке на курьих ножках,
где-то далеко от суровой отчизны.
Пусть вокруг никого, только дети,
три счастья без остатка деления
и нет ничего на всём белом свете
приятней, чем любви наслаждение.

Твой облик, будто бы с холста,
сошел классической походкой,
не ведома твоя немая нагота
и нежность бывает кроткой.
Твоя веселая улыбка, не шутя,
несет безмерность твоей власти,
а смех, как у малого дитя,
восторг царит от радости и сласти.
Я обнимаю твой портрет
и мысленно вхожу в него игриво,
на свете женщин просто нет,
кому бы так, писал я горделиво.
Скажи, в чем правда у любви?
Что говорят об этом розы?
И звуки чувства, до ре ми?
Уж точно, не в постельной позе.
Когда полюбишь, то поймешь,
что её не забыть никогда,
если счастье свое вдруг найдешь,
то останешься с ним навсегда.
Ты просто уникальна
и в облике твоем,
любовь маниакальная,
господствует во всем.
Буду любить тебя бесконечно,
пока континенты с мест не сойдут
и океан не иссохнет беспечно,
а рыбы нам Сулико не споют.
Я буду в паутине световой
по миру тленному скитаться,
жить там, где воздух голубой,
свободой жизни наслаждаться.
Нет, трагедий не вернуть,
а землю где-нибудь да обрету,
не потерять бы веры суть
и сохранить любви мечту.
Захороню опальные стихи,
в душе небесный камень блудит,
я не сужу тебя и, боже, не суди,
судьбу за то, что с нами будет.
Люблю тепло, твое дыханье,
ты это ты, явь это явь,
мое в стихах тебе признание,
сильней и откровенней клятв.
Мы где-то рядом, я и ты,
обличенные в одну оболочку,
пусть совпадают наши мечты,
я влюблен в твою пятую точку.

Жизнь ожидает исполнения фантазий.
Любовь обозначена плотью подруги,
пахнет звонками, страстью, цветами,
в лёгкой картине гаснут недуги.
Мысли вылетают, рифмуя слова,
мы спешим на желанную встречу.
Луна, как выбритая голова,
олицетворяет нам бесконечность.
Спешим. Ещё неведом новый миг,
снова ждём, когда наступит ночь,
чтобы в объятиях вместо речи крик,
извергал бессилия дождь.
Навзничь упали и не попрощались,
окунувшись в простор седины,
небу оставив кузню площадки
и следы любви на белизне простыни.

В сексуальные волнения затеи,
приводила близость любимой,
ей недоставало великой идеи.
Жизнь становилась невыносимой.
Смысла в ней было очень мало.
В его идеях не было достоинства,
которого ему тоже недоставало.
Она была эмоциональной любовницей,
но низменное влечение и страх,
оказаться назойливо увлечёнными,
смешивались с порывом в мечтах
и трепетали действия обречённых.
Воспоминания о великом покое,
связавшем её с возлюбленным,
были оцепенением поневоле,
пугающие не мысленным.
Терялось самообладание,
мурашки терзали тело, всё чесалось,
когда чувства шли на признание,
судорога сводила мышцы и казалось,
что они способны сократиться до предела,
расслабиться на мгновение в унисон,
с извержением энергии желания тела,
переходящей из крика в стон.

Где бы я ни был

Закрыты двери, отсутствуют ключи.
Окутал землю неведомый туман,
а за окошком огарочек свечи,
горит в надежде разогнать обман.
Я не сгорел и вовсе не потух.
Угли не тлеют, требуя огня.
По гороскопу я пламенный петух
и вожделею лишь одну тебя.
Я помню нежные касания твои,
мерцание наготы на сонном теле
и родинку на белизне груди,
не помню на правой, или левой.
Я оболью тебя своим вниманием,
а брызги водопада моих чувств,
тебя коснутся с обожанием
и я к тебе немедленно примчусь.

Мечта засевшая в любовь

Скажи, ты спишь.
Тебя накрыла тишь.
Темно в конце строки,
закрытые звонки,
без времени звучат,
в давно закрытый чат.
Пусть где-то далеко,
нам будет нелегко
и дождь стучит в окно,
ему ведь всё равно.
Чувства навевают тоску,
твою не достичь версту.
К тебе самолёт не летит,
вирус разжигает бронхит,
но живёт одиноко мечта,
у любви такая судьба.

Я улыбнулся тебе

Я улыбнулся весне
и оглянулся украдкой,
она стояла точно во сне
и махала перчаткой.
Легкая, как мотылек,
излучающая ласку
и любви вдохновений поток,
превращал её в сказку.
Рванулся трепет вдохновений,
ты вновь пришла ко мне сегодня.
Скиталец — я, люблю движение,
есть на тебе печать Господня!
Такая неизвестная печать —
как бы дарованная свыше,
тебе положено стоять,
молиться под церковной нишей.
Пусть не остынет твоя кровь!
Всю наготу нежнейшей плоти,
навечно поглотит любовь,
а жизнь все недуги проглотит.
Суть строк умом не исказить,
каким-то старческим сарказмом,
судьбу не надобно винить,
любовь сопровождается оргазмом.

Уверен, красоту рождает сон,
а явь обязана алым цветам.
Колючий ствол шипов, бутон,
всегда кладу к твоим ногам.
Хочу приблизиться к тебе
и насладиться розовой волной,
забыться с мыслью в голове,
что вдруг не будешь ты со мной.
Найду глагол и разбужу любовь,
в сердцах, заснувших от тоски,
чтоб обрести надежду вновь
и с чувством гордости цвести.
Средь грез, желаемых в сердце моем,
я заново нашу жизнь перестрою,
эти розы цветут на клумбе живьем,
у дома, вместе с нашей судьбою.

Твой стон и музыка дыхания,
в такт нежности упругих ягодиц,
влекут глаза своим молчанием
и лаской касания ресниц.
Какой восторг прикосновений,
вонзился в память одним разом,
к тебе зовёт всегда влечение,
только тебе одной дарить оргазм.

Был вечер нежный и сумрак влажный,
пенясь, бурля, шел вал за валом,
мы шли по берегу и за руки держались,
соленый воздух был нашим покрывалом.
Вдруг стало страшно это все прожить
и как старый лист, с деревьев кануть,
не успев навечно полюбить
и засохнуть, или медленно завянуть.
Внезапно в жизни все перемешалось,
как волны к берегу брели,
в нас содержалась встречи радость,
мы шли по берегу любви.

Вот где-то я лечу, а ты идешь,
но нет переживаний прежних, наших.
Вот дома ты кричишь или орешь
и крыльями взволнованными машешь.
Все чуждо в доме, каждому жильцу,
тут даже не по себе предметам,
давно гримасы гуляют по лицу
и все покорно мучаются этим.
И чем же их сейчас соединить:
характером, судьбой детей, деньгами,
ведь между ними существует нить,
ее обычно трудно описать словами.
А пустота души не хочет больше ждать,
и независимо от обязательств в браке,
дверной глазок не в состоянии узнать,
когда один к другому движется во мраке.

без любви, как в маске

Я обозлюсь и переведу часы и числа
и попрошу детей меня не покидать.
Я научу свои несобранные мысли
с предчувствием моим не совпадать.
Я сделаю бальзам для раненой души,
из всей гурьбы упрёков и проклятий.
Я научусь шагать, не наступая в лужи,
не нарушая мозговых понятий.
Я поменяю дар выслушивать молитвы
и быть внимательным к тебе однажды.
Теряю смысл значений нашей битвы,
после просмотра подробных репортажей.
Я затерялся в лабиринтах твоих пауз
и, как юнец теряюсь перед каждой лаской.
Я без любви жить просто отрекаюсь,
в объятиях без любви живу, как в маске.

Сегодня скучен я и грустны слова.
Ты не со мной, в страданиях нищеты.
Преображённый лаской божества,
кричу тебе: «Великолепна Ты!»
Тепло твоей руки как результат мечты,
и плоть твоя в моей руке игрива.
Оттаяла любовь из вечной мерзлоты,
тебя целую робко, как впервые.
Любовь нас оградила от утрат.
Уже спокойно сердце и страсть жива.
Давай уснём. Пусть горести молчат.
Нам сон прошепчет долгожданные слова.

Страдала плоть под нежный стон,
в глазах мелькала обнажённость,
в ушах гудел разрядов гром,
сопровождающий влюбленность.
В какой-то миг взорвался шквал,
невидимый разряд в ночи,
всплеск чувств желания настал,
шесть граммов вытекло души.
Обмякло тело, вышел дух,
как пар из чайника, вскипела
кровь и вот огонь потух,
сомкнулись веки, и ослабло тело.
Лишь пальцы рук не размыкались,
переходила дрожь в сознание,
два сердца собою наслаждались,
любви струилось обожание.

Бордели в первозданном мире,
зовут тела в свои квартиры.
Лишенные плоти, все в лихорадке,
мечтают о соединении и разрядке.
Они, до откровения добравшись,
вокруг всех прелестей роятся,
проникновением насладившись,
мечтают с метафизикой обняться.
Все это в поисках наживы,
за пневматические страсти,
открыты им аккредитивы,
чтоб быть в своей греховной сласти.
И прозревал костяк сквозь кожу,
бордель манил к себе, как в ложу.

Моей жизни стон

Ты роза моя — моей жизни стон,
оргазмом любви привитый.
Одинокий королевский бутон —
сосуд мечты недопитый.
Закрой глаза, зажми руками виски,
послушай музыку моей души,
раскроются на твоём стебле лепестки,
а чувства ласку обретут в тиши.
Любви мгновений невозможно позабыть,
прощение есть благо, веры суть.
И если сможешь ты снова полюбить,
меня к себе зови, не обессудь!

Звучала музыка любви
на фортепиано.
Искали пальцы до, ре, ми,
душа молчала.
Ласкали руки звук мечты
и пропускали,
через себя аккорд судьбы,
без слов играли.
Дрожали мысли в унисон
с движением клавиш,
и трогали влюбленных сонм,
мечты рождались.
Любовь стремилась душу греть,
до до-мажора,
как грустью можно осквернить,
слезу минора.
Не объяснить мелодию любви,
без слов и чувства?
Лишь музыкой, что кровь земли
— уста искусства.

Когда поэзия уже молчит
и вянут листья,
твой голос больше не звучит,
немеют лица.
Листает память наших встреч,
мгновения счастья,
как жаль, что не смогли сберечь
мы нить пристрастия.
И не помнутся кружева
на брачном ложе,
весь смысл жизни суета,
итог ничтожен.
Опустошён скворечник наш,
в нем нет движений.
Любовь есть призрачный мираж
всех отношений.

Помнишь, как-то наедине,
одежда летела в швырок,
соединялись из вне
и наслаждались впрок.
Суть блаженства проста,
будоражит нутро,
между нами верста,
разъединяет метро.
Ты не та, что когда-то была,
в глазах нет чувства тоски
и не разденешься догола,
когда бываем близки.
Чувства, как молния, или гром,
проявились и быстро исчезли,
любовь улетела за горизонт,
остались воспоминания и болезни.

Я блужу в лабиринтах судьбы,
время жизнь не даёт взаймы,
хотел присесть на заморских снастях,
но выжить лучше в московских стенах.
Море не бурлит, как в кастрюле вода,
за горизонтом осталась беда.
Волны набегают на пустынный пляж,
здесь тело сковывает озноб и мандраж.
Там чайки исчезают в вечернюю мглу,
моё одиночество затаилось в углу,
а дни шелестят, словно пустая бумага,
закисает старость, как медовая брага.
Помню, с тобой по берегу бежали
и крепко за руки держались,
тогда мечтал я овладеть тобой,
память теребит тот самый прибой.
Твой взгляд и музыка дыхания,
влекли глаза своим молчанием
и лаской касания мягких ресниц,
я чувствовал нежность твоих ягодиц.
Какой восторг прикосновений,
гуляет в памяти от тех мгновений.
Хочу туда в последний раз,
чтоб подарить тебе оргазм.

Твой образ. Статуй дыхания венец.
Может быть, безмолвие картин. Вожделение.
Твой язык, где языку конец?
Время перпендикулярно направлению,
наших трепещущих сердец.
Чувства твои, кому эти чувства?
Изменить на что, в доступном ландшафте?
Мы чужие, твоё искусство,
развивает нас и делает старше.
Сердце твоё — внутреннее пространство.
Святому прощанию призывает бессмертно,
потому что мы, прохожие просто,
такие же как и все, совсем незаметные.
Ты, страница перевёрнутая,
прочитанная, музыкальная,
грандиозно свёрстанная,
в жизни сексуальная.

Невидимая, желанная,
мечтой окованная,
недоступная, очень тайная
и не целованная.
Упругая, сжатая,
стеснительность детская,
необъятная,
нежность женская.
До первой встречи
любви, влечения,
неудержимой страсти
и чести лишения.
Память тайная,
девственность вечная,
незабываемая,
кровью помеченная.

Ты – белоснежная вуаль
моей любви, своей судьбы.
Недостижима, словно даль,
Ты – горизонт моей мечты!
Ты состоишь из красоты,
ещё не нарисованной с натуры,
ты клумба, где растут цветы.
Ты – сложный элемент архитектуры.
Ты – чёрный, белый, серый фон
в своём видении нашей жизни.
Ты – даже ласковый жаргон
и пленница своей харизмы.
Ты – мелодичный звон моей души,
да ты ещё – свеча моих потёмок.
Ради тебя живу, дышу!
Ты – мой единственный котёнок!

Глядя в глаза, преодолевая потуги,
чувствуя между собой неприязнь,
они проникали друг в друга,
удовлетворяя свою только страсть.
Две одиноких судьбы,
два тела, не сопротивляясь,
пылая желанием, без мольбы,
оргазмом всецело наслаждались.
В этом было что-то нежно-мифическое,
цивилизованный стимул любви,
похожей на замену наготы неодетостью,
обличающей взаимность судьбы.

Если души между собой соединяются,
то губы на мгновение разлучаются.
Неужели твой запах тела растворился,
с тех пор, как я на время удалился?
Я забыл твой стон и звук любви,
и где мой стержень счастья и добра.
Сердце, боль разлуки усмири,
фитиль жизни сгорает весь дотла.
Сквозь мрак пронёсся ураган любви.
Энергия оргазма не вышла изнутри.
Метаморфозы заставили тебя стонать,
а взгляд без цели остался и без дна.
Правдивее нет, чем искренность любви.
Пусть недостоин я своей семьи,
но не насыщен я желчью и слезами,
об этом я хочу сказать тебе стихами.

Пусть помнят губы о губах

Давай периодически встречаться
и смыслом жизни наслаждаться,
шампанским в ванной обливаться
и нежно в губы целоваться.
Давай мечту не превращать в любовь,
чтоб не кипела в твоих жилах кровь
и наши встречи продолжались вновь.
Пусть хмурится улыбка, а не бровь.
Давай не будем память тормошить,
найдём возможность о встрече сообщить,
чтоб снова на руках тебя носить
и ради этого существовать и жить.
Пусть вспомнят губы о губах,
а нежность спрячется в словах
и снова страсть охватит пах,
в объятиях наших и во снах.
Всё пройдёт, как ты хотела.
Пусть вспомнят губы о губах.
Осталась память и память тела.
Всё остальное просто прах.

Пусть аморфны влечения жён
и накалывается грех на грех,
мозг интригами поражён
и бурлит, как пересечение рек.
При чувственном раскладе поз
у тел, оставленных впотьмах,
как в пустоте, чулки без ног,
желанием дышит только пах.
Порой оргазм острей угроз,
промежность дышит точно плоть,
меж ног невиданных волос,
нет сил влечения побороть.

Шорох времени не даёт покоя,
шелест листьев гонит позднюю осень.
Это жизнь звучит, чья-то паранойя,
нечего отнять и прибавить после.
Исправить невозможно, что уже было,
память заполняется до избытка.
Твоё изображение в сетчатке застыло
и нет ничего, только твоя улыбка.
Сердце поглощенное плотью,
бьется с частотой своего страха.
Тебя не видел в белом платье,
на мне смирительная рубаха.
Всё слилось в одно сплошное пятно.
Твой профиль отражают все зеркала,
я пишу чернилами тебе письмо,
но не нахожу глагола, мёртвые слова.
Голос зовёт не наставшее время,
в твоём дворе зажглись фонари,
в окне мелькают дети, верней их тени,
меня нет с вами, лишь до-ре-ми.
Жизнь оставляет след, достигнув цели,
в разлуке нет касаний рук,
как нет следов от лошадей на карусели,
так у любви нет отпечатков губ.

Не помню твою блузку, пряжку ремня,
не смогу забыть, как зовут тебя
и твой взгляд заметен даже слепцу,
безымянность наша нам стала к лицу.
У дороги есть мера, например верста,
вещи неподвижны у них есть места,
ты сама искала для нас пейзаж,
оказался выбор совсем ни наш.
Замурованный угол, где-то вовне,
ты закрыла на ключ, ни тебе и не мне.
Паутина и пыль застилают кровать,
мне тебя не обнять и не целовать.
Мечты за счастьем улетели вон,
остались проблемы, да айфона звон.

Я был тем, чего хотела ты

Я был тем, чего хотела ты,
касался ладонью твоей наготы,
но ты не муза, набрав в рот воды,
ждала и злилась без слов и любви.
Я был лишь тем, что отличало меня,
внутренний голос внутри тебя,
шептал и слушал, мыслей пробег,
любовь растаяла, как утренний снег.
На время расстались наверно с тобой,
не судьба оглянуться, вернуться домой.

Твои тонкие листья ресниц
листают рифмы моих страниц.
Твои пальцы трогают струны души
и вдохновляют чеканить стихи.
Между строк я читаю тебя,
твоя любовь, как ожог от огня,
я вонзаюсь в твои небеса,
твои слёзы словно роса.
Ты шагнула вперёд,
тебя ветер несёт.
Ты шагнула назад
и оставила взгляд.
Ты не будешь больше плакать,
меньше плакать.
Ты молчишь. Я молчу,
зажигаем вместе свечу.
Рана заживает рано,
у нашего романа
продолжается текст.
Next.

Пусть в жизни перекрёстков было мало.
Любовь начало всех начал.
Люблю тебя, скажу опять сначала,
об этом долго я молчал.
Я знаю, что ты давно устала,
но верю я, горит любви свеча.
Подслушал я, как ты молчала,
моя мечта живёт, о ней поёт душа.

Друг друга нежно теребя

Ты недостижима, как скорость света,
и все мои чувства там, в глубине,
стремятся к тебе, как шальная ракета,
и словно пожар бушует во мне.
Мы как целое в целом,
только в разных мирах,
Я начертанный мелом,
а ты мой образ в стихах.
Потом мы вспомним, как ночами,
друг друга нежно теребя,
всё время глядя на часы, кончали,
кусая губы, любя и торопя.

Что такое любовь?

Что такое любовь? Кто знает?
Может, это то, о чём поют птицы?
Или то, чем петух так гордится?
Может быть, это запах, чем пахнут розы?
Ну уж конечно, это не постельные позы,
или любовь только Фрейд понимает.
Когда встретишь любовь, тогда и поймёшь,
что заставляет людей так страдать.
Мне есть что вам об этом сказать.
Она появляется внезапно
и меняет вашу жизнь безвозвратно.
От неё уже не уйдёшь.

Любовь есть товар на вынос

Любовь есть товар на вынос, торса, пениса, лба
и географии примесь. У времени есть судьба.
Всё вокруг изменилось, жизнь как быстрый пожар.
Ты как смогла, простила, я как смог, удержал.
Мы не можем быть квиты и не любим взаймы,
точно оспой привиты среди общей чумы.
Я с открытой душой уже признался в любви.
Обожание – святое чувство, как укол изнутри.
Буду весь в ожидании того часа и дня,
когда наступит признание в тебе моего Я.

За всё прекрасное в тебе

Когда я слышу твой любовный стон,
то сердце оживает нежным стуком,
сливаются желания с божеством
в тот миг любви, рождённый звуком.
Сейчас я не могу себе простить
все прошлые проблемы и утраты.
Цена жестока, так и быть,
пусть будет непосильной плата.
Безумный мир мне кажется ужасен,
и много есть превратностей в судьбе,
я буду лишь на кару ту согласен,
чтоб жить за всё прекрасное в тебе.

Любовь простое чувство

Любовь простое чувство и памятное,
как из детства, что пахнет маминой кашей.
Похожа на сон и в нас целыми днями
болит и покоя не даёт ни вашим, ни нашим.
Это нечто беспомощное, как ребёнок в храме,
желание прикоснуться к уснувшим губам,
словно схоронившаяся почтовая телеграмма,
не прочитанная навстречу горьким слезам.
Любовь наполняет кровь и в её первом чувстве,
в комнатах много детей и матовый свет,
недосказанность столетий в медленной грусти,
переживаний важных, затаивших секрет.
Это, когда ожидание счастьем украшено,
а разговоры в дороге как трудная повесть.
Это, когда по глотку не истощается чаша
и примиряет с бессонницей, жалуя совесть.

Мы прощались молча, без звука,
через мгновение ты уже за стеной.
В нашей судьбе разлука,
просто образ иной.
Чем верней расстаёмся,
проклиная беду,
то в Раю мы сойдёмся,
не столкнёмся в Аду.
Когда-нибудь к тебе вернусь,
к родному очагу, домой
и в новой жизни окажусь
без расставания с тобой.

Нет невозможного в мечтах и любви.
Не измерить вместимость в сердцах всей земли.
Сознание, что любишь и любим, – конечная цель.
Вином любви всю жизнь опьянён – вечный хмель.
Быть идолом своего любимого – суть существа.
Любви нужна одна женщина мира. Только одна.
Откровение в наших лицах ты не ревнуй.
Вселенная живёт, пока длится наш поцелуй.

Ты сделана из длинных грустных слов.
Я твой ломбард для упрёков и возражений.
Ты состоишь из не подаренных цветов,
я из незаконченных по смыслу предложений.
Ты соткана из узелков мечты,
во мне немерено идей и заблуждений.
Ты – зеркало необычной красоты,
а я отражение чувств и их преображений.
Моя любовь, как символ доброты,
живёт в момент оргазмов столкновений,
но только это всё не замечаешь ты
в переполохах сексуальных развлечений.

Ты не имеешь права

Ты не имеешь права говорить неправду
и не должна, не можешь молчание хранить.
Меж ложью и молчанием по своему закону,
Всевышний замечает невидимую нить.
Ты не имеешь права не знать того, кто рядом,
метаться хаотично, стоять и тормозить.
Замедленность движения, ведомое обманом,
в тупик ведёт дорогу и сокращает жизнь.
Ты не имеешь права сворачивать направо,
и уходить налево, на время не смотреть.
Мы много испытали и выглядим устало,
но за свою идею готовы впредь терпеть.

Дети! Нарисуйте для себя
всё, что вы увидели глазами:
море, пальмы, пляж и как земля
на горизонте багровеет пламенем.
А ещё вы нарисуйте дом,
где-то там, за соснами и елями,
чтобы жить уютно было в нём,
когда на улице зима с метелями.
Не берите чёрный карандаш!
И не рисуйте заборы выше роста,
чтоб пейзаж был только ваш
и одежда без знаков ГОСТа.
Нарисуйте, дети, самолёт.
И войдите на борт его красивыми.
Пусть он вас подальше увезёт,
туда, где вы станете счастливыми.

За тот климат, от которого не тошно
от душного припадка и озноба.
За прелесть красоты и что не пошло,
когда в мозгах отсутствует тревога.
За дурноту снующих запятых и точек
в калейдоскопе терзаний и бесед.
За неподкупность семейной оболочки
осознанно несу словесный бред.
За звуки, устремившиеся в пропасть
и мысли виртуоза перед сном.
За гаммами озвученная робость,
живёт отверженным трудом.
Настанет день, рассеется туман
и сны настигнут доступную мечту,
как первый оглушительный роман,
вновь потрясёт и ввергнет в красоту.
И будет лёгкий вальс с парением,
чудачества и поцелуи всевозможными,
настанет новый день и с вдохновением
скажу я беспамятным прохожим:
«Не успел оглянуться на месте
и опять,
зуммер стучится в сердце,
тебе 35!»
Звуки клавиш от Си, До, Ля,
будто в миноре.
В твоей судьбе планета земля,
прозябает в кошмаре.
Пусть крутится твоя пластинка,
лучше, если ты совсем один.
Сто процентов Хворов Димка!
Ты мой главный сын!

Касание нежных рук,
в глазах тоскливый взгляд,
и тихий шёпот губ.
Вернись скорей назад!
Другой конец земли,
где точно нет меня,
там розы расцвели
и только для тебя.
Мой караван судьбы,
прошедших мимо лет,
идёт на зов мечты,
в один конец билет.
Голубка не летит,
сидит на проводах,
а музыка звучит,
любовь стучит в стихах.
Над нами потолок
и выше не взлететь,
уходит из под ног,
земли последней твердь.
Под ритм своей строки,
я подбираю слог.
Связались чувства в узелки,
в готовый эпилог.

Последняя ступень судьбы

Исходя из здравого смысла,
в случаях долгого ожидания,
цифры становятся числами,
а воспоминания недосягаемы.
В памяти подражая друг другу,
близкие становятся близнецами,
а единственным из всего вокруг,
неузнаваем циферблат с часами.
Когда нет любимой и весточки от неё,
дни, недели превращаются в вечность,
возникают другие женщины из небытия,
то одна из них мама, другая – нежность.
Это слепок дождя, отзвук серого цвета,
я как пёс, словно кость, охраняющий паузу,
сутки, двое, моё одиночество без привета,
глаза мои находят только тишину.
Всё вне стихов есть молчание,
в обыденных словах,
словно тайна покаяния
и разговор в мозгах.
Вне этой тишины,
что равносильно наготе,
или молчанию с немым,
в безмолвной пустоте.
Поэзия там вне стихов,
точнее свет, который остаётся
от них набором слов,
который вышел и может не вернётся.
Так собирается пространство,
ёжась от значения,
различных мыслей в царстве
сновидений, как только наступает пробуждение.
Врата алтарные сошлись.
Свет дрогнул и поник. Роман в стихах окончен.
Аплодисментов стая не взметнулась ввысь.
Исход сочувствующих сосредоточен.
Притих творец и аферист.
Изношены подошвы смиренного скитальца,
успели сливки мыслей смыслом напоить.
Всё кончено. Конец и отпечатки пальцев,
не пролистают больше сборники стихов,
даже если весело, а танцы есть триумф.
Кровосмешение. Пауза без слов.
И будто бы один язык на всех и слух.
Детали присутствуют в беседе.
В бездонном сосуде последняя капля покидает дух,
душа беснуется от страха в бреде.
Начало столетия. Порван барабан. Огонь потух.
Где он останется? Там, где цветут мандарины,
в неузнанном местечке, как и его создатель, дом,
в стране чудес, где дышат горы Апеннины.
Там есть дворец, там дети, там венок и трон.
Если смотреть на просвет,
то где-нибудь,
через сотню лет,
закончится путь и тебя уже нет.
Если это было вчера,
когда история пометила случай,
а внезапная смерть это игра,
доля судьбы, её участь.
Все свидетели,
если смотреть в рапиде,
точнее зрители,
вспомнят тебя в каком-то виде.
И кто-то уже без сил произнесёт твои строчки,
будто бы это не смерть,
на мгновение, продлевая отсрочку, поставила точку
и приоткрыла в белую комнату дверь.
А в жизни до неприличия, неудобно,
звенят позвонками похороны,
обличая посмертную маску подробно
и кружат над всем этим чёрные вороны.

Метафорично мир расколот,
одни видят в зеркале себя,
а другие нищету и голод,
независимую сущность бытия.
Одиночество есть человек в себе,
независимо от стен и пространства.
Когда закроешься в своей судьбе,
безразлично какое гражданство.
Такое состояние порождает хаос.
Босх свои мысли видел в мазке,
вальс сочинял великий Штраус,
Бродский суть размещал в строке.
Талант обжигал реальные чувства
и доводил их до предела.
Взгляд застревал на грани безумства,
между душой и бренным телом.
Великие пейзажи, аккорды и рифмы,
заставляют думать, жить и дышать.
Божества природы, разные нимфы,
вдохновляют творить и писать.
Буквы складывают мысли в строчку
и своей чернотой говорят о грядущем.
Жизнь сжимает прошлое в точку,
оставляя мгновение в настоящем.
Если смириться с невзрачной жизнью,
остающейся с обидой в прошлом
и договорившись с каждой болезнью,
постараться пожить ещё немножко.
Пусть Ave Maria постоянно звучит
в Саду Земных наслаждений
и голос поэта верлибром кричит,
вдохновляя умы поколений.

Сердце рвётся на части

Сердце рвётся на части
в поисках счастья.
Когда рассвет встречали чаще,
сжимали крепко свои запястья.
Птицы пели, или кричали,
мы любовь на заре встречали,
на качелях детей качали,
не мечтали и будущее не знали.
Жизнь расстегнулась и закрылась,
любовь утекла, но не удалилась.
Разлука настигла и раскалилась,
её зола в душе растворилась.
В ожидании всегда догадываются,
рано, или поздно всё заканчивается,
но где-то продолжение уже начинается
и души встречаются, соединяются.
Юность светлая, было небо белое,
старость хмурая, небо серое.
Вода в реке была мутной и пресной,
фарш руками месили, катали тесто.
Трава в поле сочная, стала соломой.
Море осталось без горизонта солёным.
И опять паузы, нет точек, запятая,
музыка без аккордов стала немая.
На заборе нет таблички: «Собака злая»
и в клетке нет говорящего попугая.
Кругом бедуины, холмы, верблюды,
бредут куда-то, они тоже люди.
Все остальные ищут путь к розетке,
без неё нет эфира, все в одной клетке.
ТВ, интернет, 5G, прогресса творения,
где шорох страниц, где своё мнение?
И любовь превратилась в цифры,
на уме только деньги, исчезли рифмы.
Жизнь обрела оболочку,
я прячусь в строчку.

Пусть вас не беспокоят приметы,
только мёртвый не боится смерти.
Не оставляй завещаний и заветы,
это признак болезни. Поверьте!
Не подводи своей жизни итоги,
или завтра откинешь ноги.
Жизнь не поле, не перейти разом,
даже если подхватишь заразу,
будешь верить врачам, фармации,
суждено оказаться в могиле.
Кушай травку, пей водицу из лужи,
тебя не тронет урбанизации ужас.
Уезжай подальше от людской суеты,
туда, где горы, лес, пейзаж красоты.
Рисуй с натуры, слушай пение птиц,
листай руками суть любимых страниц.

Гудит в голове.
Неведомый звук,
сопровождает везде
отчётливый стук.
Молоточки вбивают
последний шуруп,
болезнь настигает,
умирают все вдруг.
Над миром нависла
исчадия тьма,
распространяется быстро,
злая чума.
Табакерка открыта,
выпрыгнул чёрт,
мировая элита,
готовит нам вздор.
Вирус с короной,
запустили в эфир,
деньги на троне,
захватили весь мир
и наслаждаясь
заражают людей,
приумножая
внезапных смертей.
Так будет всегда,
это только начало,
мир настигла беда
и чувствует себя величаво.

Мир становится мнимым

Переживания людей двадцать первого века,
сделались независимыми от человека.
Они ушли в театр, в книги, в отчёты, в акции,
в финансовые и религиозные корпорации.
Допустим, вас настропалили так много людей,
мыслящих лучше, чем вы, у них больше идей.
Возник мир свойств без человека страдающего,
мир переживаний без лица переживающего.
Вся тяжесть ответственности личных мнений,
растворилась в системе возможных значений.
Окружающий мир выглядит мнимым,
вера и переживания стали наивней.

Кто потерял свой путь в судьбе
и не нашёл возможность возвратиться,
тот навсегда отверг себя к себе,
и не оставил шансов измениться.
На развороте неисполненных идей,
в дурмане мозговых прикосновений,
ты не находишь сочувственных людей
и ты блуждаешь, как одинокий гений.
Ты сам в себе, щепотка из солонки.
Извергнут прошлым, ты будущего тень.
Что сможешь предложить потомкам,
или оставишь им свою мигрень?

Всё очень просто. Предположим,
я в предвкушении на кромке Света,
как птица в клетке и похожий
на прочитанную давно газету.
Лежу себе в своей палате,
один в безмолвии тревожном,
смотрю на всё, что происходит в мире,
как заражённый вирусом прохожий.
В моей душе есть капелька надежды,
заворожённый и застывший взгляд,
ожидает, что скоро, как и прежде
я вернусь на московский променад.
Осталось ноги протянуть
и пауза на музыку похожа.
Свет белый, ресницы не сомкнуть,
жизнь заменяет кожу.

Время без дна, словно бездна,
память оставляет для жизни надежду.
Убегаю от наболевшей беды,
хочу целовать от солнца следы.
Ещё что-то тлеет и даже кипит
и пытается мозг разбудить.
В зеркале вижу силуэты, фигуры,
а под раскрасневшимся абажуром,
чёрт палец приставил к своим губам,
глаза мои, я не доверяю вам.
День звенит, это звон удивления,
обморок, головокружение,
сов бессонницы поутру,
солнца луч застревает в углу.
Всюду белые халаты и простыни,
я очнулся, спаси меня, Господи!
Вышел наконец из небесной прострации,
ощущаю прелести реанимации.

Когда меткие молнии будней,
добивают вас каждый день
и как только всё меньше разумных,
совершать вам поступков лень,
вдохновение плевком радушным,
упадёт на землю и вы,
начинаете верить послушно
в недоступность своей мечты.
Наступают печальные годы,
когда зубами вцепился за жизнь,
чувствуя прелесть своей свободы,
хочешь слову и рифме служить.
Истощается сердце поэта,
под гнётом лет стареет оно,
извергая на полях интернета,
жалкую тварь превосходства его.
Время стирает, продлевает и лечит,
от ваших грехов, неправды и склок.
Написанное кровью останется вечным.
Выживет то, что впитается в кровь.

Вечером закрывалась книга и тогда,
оставались лишь твои губы и глаза,
извергалась страсть в ущелье любви,
истекая теплом, холодея внутри.
Потом разговоры и радостный смех,
оставляли следы от сексуальных утех.
Если это всё было, тогда на кой,
будоражить разлуку и вещей покой,
продолжая жизнь закрытых дверей,
обрекая на разлуку наших детей.
Я ведь не был тогда, вовсе виновен,
что влез за решётки тюрем, колоний
и стал писать строфы стихов и поэм,
засыпая одетым, чтоб ждать перемен.
На краю моей жизни, в Рязанском лесу,
завидовал всем кто снаружи и беглецу.
Кто-то к твоим прикасался губам,
ты заблуждалась, поверив словам,
чужим мыслям отдавшись наперекор,
расстреляла чувства, словно в упор.
Ты могла бы просто сказать скрепя,
сердце не любило и не ждало меня,
нет буквы в алфавите за которой Я,
смог бы задержаться около тебя.
Признаю, что это очередной урок
и мне он очевидно совсем не впрок.
Судьба покушалась на уязвимость тел,
алчность и жадность не имеют предел.
Мы не построили семейный фасад,
возвращаться некуда будет назад.
Ты с детьми ютишься в точке «.РУ»,
мне суждено скитаться одному.

Склеротик не помнит, что вспомнить хотел,
поэт сочинил поэму и обомлел.
Импотент вспоминает последний порыв,
у студента в кармане презерватив.
Влюблённый вспоминает начало соблазна,
девица в ожидании чуда оргазма.
Алкоголик ищет, где спрятал заначку,
математик упорно сочиняет задачку.
Чиновник всё время готовит доклад,
пенсионер вспоминает, какой был оклад.
Собака забыла, где спрятана кость,
у зятя к тёще постоянная злость.
Мошенник забыл, в чём смысл аферы,
солдат охраняет сон офицера.
Политик думает, что он не лжёт,
певец уверен, что он не орёт.
Никто не знает, что будет с ним наперёд,
лишь только Бог располагает и веру даёт.

Обнимаю чистый воздух,
счастлив от того, что ничтожен.
Из поэзии извлекаю прозу.
Сохрани мне здоровье. О, Боже!
Тело живёт в пространстве,
двигаясь в перспективе к земле.
Солнечный протуберанец
исчезает на горизонте в воде.
Закат вдохновляет мысли,
скрещивая их ночами,
в поисках смысла жизни,
с момента, когда из зачали.
Копоть от дурного влияния,
электронного мракобесия,
гасит мечту и желания,
развивает депрессию.
Человек поглотил природу
и вылез за пределы развития,
опресняя морскую воду,
углубляясь в нано открытия.
Электронный ум отупляет толпу.
Экран отдаляет общение и тела.
Каждый у розетки чахнет в углу,
прекращая творить навсегда.
Сокращая невзрачные дроби,
извлекая из корня корни,
зарождаем себе подобных,
будет кому об этом помнить.
От любви остался лишь секс,
рядом лежишь, ощущая всё.
Чувства, как синхронный текст,
напрягает твоё существо.

День звенит.
Это – звук удивления.
Город не спит.
Это – кружение,
ослепительных точек
судеб людей,
вдохновение строчек
и фонарей.
Обречённость
на выживание.
Ожесточённость
штурмует сознание.
Очнувшись, приходит на ум,
позабыв все на свете,
в холодный канун,
в неизвестном поэте.
Казённый дом, убогая постель,
седой мужик под рваным одеялом.
Решётки на окне, за ними птичья трель
и тишина, пропитанная смрадом.
Дрожит рука, глаза полузакрыты,
пол земляной, бетонная стена.
Лежит один, он всеми позабытый,
его память разрывает времена.
Обрывки фраз, отдельные мгновения,
всё было смешано невидимой рукой
и только губы в шёпоте последнем
произносят: «Крым наш! И я живой?»

В моих глазах тоска и скука,
в душе печаль, в судьбе надрыв.
Мне трудно пережить разлуку,
ещё труднее пережить разрыв.
Остался я наедине с судьбой.
Скитаюсь по комнате в ночи,
горит и плачет участвуя со мной,
твой маленький огарочек свечи.
Я помню ночь, вино, объятья
и тень огня на маленькой груди,
нам было не до сна в кровати,
мы наслаждались ласками любви.
Твой взгляд, намёки, знаки,
таинственность надежд в глазах.
Свеча горела, как у Пастернака,
звучала с новой нежностью в словах.
Нам безрассудство обнажает чувство,
пусть время рвёт надежды волосок.
Бываем счастливы, потом нам грустно.
Время меняет чувства на короткий срок.
Когда из жизни выберешь цитаты
и по смыслу выстроишь роман,
там в строчках будут только даты,
веером не разогнать туман.
Спасибо жизнь, за все твои объятия!
Спасибо тем, кто помнит этот День!
Спасибо всем друзьям и братьям!
Спасибо солнцу за тепло и тень!

Буду в вальсе с судьбой кружиться.
Пусть мелькают стихов страницы,
нашей жизни дней вереницы.
Нам от времени не затаиться.
Солнце продолжает искриться,
на любимых от слёз ресницах,
осень теряет стремительно листья,
зажигая улыбками лица.
Всё быстрей летит колесница,
успевая мечтой насладиться.
Продолжаю и буду кружиться.
Жизнь пролетает, не остановиться.

По мотивам Жванецкого Михаила.

Без человека – Родина не мать.
Родина не работает, не сеет, не копает.
У неё нет даже денег. Кто ей может дать?
Лишь человек, что пашет в ней и проживает.
Ничего у Родины нет, кроме резолюций:
казнить, запретить и разрешить.
Век ничего не делали, кроме революций
и Родине с нами уже неинтересно жить.
Население не умеет работать и не желает.
На этом пространстве любят развлекаться,
а обожают диктатуру, что свободу закабаляет.
В неволе население не может размножаться.
Российские женщины сильные и гордые,
они хотят, чтоб их дети богатыми были бы,
а жили в Америке или Лондоне
и рожали бы там ради их родины.
А за Родиной не надо бежать,
её надо возить в себе.
Главное, ей ничего не прощать,
как она не прощает тебе.
И тогда этот брак будет по расчёту,
а не по любви, как сейчас.
И обе стороны будут отвечать по счёту
друг за друга и каждый час.

Прочитал М.Жванецкого старого, мудрого еврея,
всю жизнь критиковавшего советскую власть, вот что получилось:

О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ .

Она была суровой, помпезной,
без ласки, с тяжестью бремени,
не гламурной, приторно любезной,
у неё не было на это времени.
Да и желания вовсе не было.
И происхождение подкачало.
Простой она для нас была,
работала всю жизнь и ворчала.
Очень много занималась всем сразу.
И прежде всего — нами, оболтусами.
Кормила не трюфелями и пармезаном,
а простыми сырами и колбасами.
Учила, совала под нос нам книги,
водила в кружки и спортивные союзы,
в кино, на детские утренники,
стадионы, кукольные театры и ТЮЗы.
Позже — в драму, оперу и балет.
Учила думать и делать выводы.
Сомневаться и добиваться побед
без интереса и какой-либо выгоды.
Мы старались, как только умели,
воротили носы до кривляния,
но взрослели и умнели,
получали степени, ордена и звания.
Мы не понимали все метаморфозы,
а она учила нас в институтах,
направляла на заводы, в колхозы,
на стройки в ССО атрибутах.
Она не щеголяла бравадой,
была бережливой и экономной.
Не баловала заморским благом,
поощряла сделанное у себя в доме.
Иногда нечаянно дарила из любви,
фильмы Голливуда, французские духи,
немецкие куртки и финские сапоги,
Мы дрались в очередях за эти пироги.
Не по-детски это восхищало,
а она вздыхала и больше не давала.
Молча работала, возводила, запускала.
Кормила нас, но нам этого не хватало.
Мы роптали, жаловались, ворчали,
избалованные, ещё горя не знали.
Мы были недовольны. Нам было мало.
Она не удивилась, всё понимала
и потому ничего не сказала.
Тяжело вздохнула и ушла.
Навсегда!
Она не обиделась за трудную жизнь,
порой ко всему привыкала где-то.
Жила ошибалась, иногда трагически,
была не идеальной, понимая это.
Она просто слишком любила нас,
стараясь это не показывать на пределе.
Она слишком хорошо думала о нас.
Лучше, чем мы были на самом деле.
Она берегла нас, как только могла
от всего дурного, мирового зла.
Мы были уверены, что будем жить
без её заботы и присмотра в этот час.
Мы ошиблись, успев её похоронить.
Она оказалась права и на этот раз.
Мы возмутились. Громко. Всерьёз.
Пустили свою Родину под откос.
Она ушла. Ни разу не выстрелив.
Не хлопнув дверью, нас не оскорбив.
Ушла, оставив нас жить, как мы хотели.
Вот так и живём с тех пор на её теле.
Зато теперь мы знаем всё опять,
про изобилие и горе вдоволь,
чего не могли так долго понять
и осознать незрелым умом в те годы.
Счастливы мы? Не знаю господа!
Точно знаю, какие слова,
многие из нас не сказали ей тогда.
Спасибо тебе за всё сполна!
Не поминай нас плохо никогда.
Прости нас всех Советская Родина!

Долго пребывая в одиночестве,
становишься мерой времени.
Уходишь в мир пророчества,
не имея тяжести бремени.
Ты один на один со своим миром.
Борьба убеждений с тобой вчерашним,
становится двигателем и эликсиром,
прыжка в будущее, полёта в настоящем.
В одиночестве исчезают чувства:
осязание, забота, юмор и ласка,
поцелуй любви невозможен в уста.
Тебя накрывает чёрствости каска.
В одиночестве хочется выть
и рыдать сквозь горькие слёзы.
Как дальше быть, или не быть?
Находишь ответ не в рифме, а в прозе.
Недолго бываешь Ваше Высочество.
Живёшь, как зверь, загнанный в клетку,
теряешь свободу, обретаешь одиночество.
Судьба беспощадно играет в рулетку.

Мы наполняем улицы звуками своих шагов.
Нас окружает пейзаж, который не знаешь.
Первично не яйцо, а курица и это игра слов,
если виноват антураж, на судьбу пеняешь.
В узурпированном пространстве, где мы обитаем,
доледниковая пустота сменилась жилплощадью.
Регистрация по адресу держит нас и мы не знаем,
куда доставят нас привередливые лошади.
Нет доброго утра после одинокой ночи.
Перспектива дня продлевает остаток жизни,
с одним желаньем закрыть свои очи
и увидеть себя другого, в своей харизме.

Друг мой, старея лицом,
поселись в деревне.
Там, выделяясь умом,
не думай о какой-то царевне.
Рядом речка будет рябить,
а земля вся в морщинах,
будешь женщин разных любить,
там есть недостаток в мужчинах.
Знаешь, лучше стареть там,
где природа маячит
и приняв сотку грамм,
внешность уже ничего не значит.
Даже проживая отдельной,
деревенской жизнью,
ощутишь нательный
крестик ближе.
Тогда поймёшь, что это для неё.
Бог даст побороть в тебе унылость
и ты забудешь всё,
что с тобой случилось.
И я к тебе непременно приеду,
поклонюсь земле,
обретшей над нами победу
в нашей жизненной суете.

Мы все стремимся в ошпаренном раже,
запутавшись в колючих ветвях реальности,
окунувшись в мировые кошмары и даже
с зайчиками солнца в зеркальных шалостях.
Уже слезятся глаза, иссохшие губы
заставляют смех во всём улыбаться.
Валуны на гребне выглядят грубыми
и глушат покой, пора сексом заняться.
В беге заражённого хохотом грешника,
от судьбы не укрыться, живём с азартом
и без оглядки на злого насмешника
продолжаем кутить по выпавшим картам.
Океан есть сосуд, где можно погибнуть,
запутавшись в чьих-то сетях невезения,
без дохода от суеты можно и сгинуть,
это есть суть нормального откровения.
Себя обгоняя, спешу до последнего,
нельзя же с одышкой, так путешествовать,
туда, где оставили всё и безвременно,
позабыв галдящее пионерское детство.
Можно присесть за кружечкой пива,
глотая заколдованный запах паба,
слушать сидящих вокруг терпеливо,
смакуя кусочками сушёного краба.
Лучше выражать все мысли в стихах
и за вольностью рифм своих строчек,
вдохновляться этим свистом во снах,
поглощая горечь всех заморочек.

Коронабесие. Во спасение своё лучше помолчим.
Келейный круг на фоне догорающей свечи.
Наш чай остыл и зачерствели калачи,
а дров остаток догорел в печи.
Не спят одни врачи и палачи,
мы стали уже совсем ничьи.
Наш быт беспечный растворяется в ночи.
Есть чёт и нечет, а страдают трубачи
из сказки астмой, а лиловые грачи
не залетают больше. Скрипачи
умолкли, зачехлив смычки.
Тишь охватила все в округе каланчи,
откуда хоть кричи и не кричи,
вас не услышать, надо пережить,
вас заберут лишь ангелы-врачи
и будут лечить, лечить, лечить.
Лучше в объятьях быть в своих самим,
тогда ещё немного до смерти помолчим.

русские за русских

За окошком зима,
сколько в бисере грусти?
Непогода светла,
не дразните вы русских.
В городах холода
в синем небе до хруста,
замерзает вода,
но им не почём этим русским.
В кружевах изо льда,
точно хрупкие люстры,
освещают их города.
Помолитесь за русских!
Не понимает Москва,
как ко всем повернуться.
Сбилась с курса беда,
русские бьются за русских.

Напрасны рваные одежды,
суть, воскрешенное сиротство.
Стиляги, помните, как прежде?
Не дырки мучают за сходство.
На рынках, у излучин плоти,
болтают в творческом порыве,
плодят стихи, без нот мелодий,
бренчат свой рэп в пустом надрыве.
Исчезли пламенные чувства
на самом дне мучной надежды,
им не понять, что есть искусство,
они в пристанище невежи.
Они останутся для нас загадкой,
огни зажигая на своих аллеях,
от их творений будет сладко,
не знавшим, как беду лелеять.

Чей взгляд полон вечности?
В счастье своём разуверившегося,
или утонувшего в честности
от потех до посмешища.
Наш дом поднебесный,
с винтовой лестницей,
в котором не слышно песни,
лишь стук сердца.
Перебродило всё вместе,
сомкнулось и переплелось.
Между бессмертием и смертью
предпочитаю стихов гроздь.
В их творении мозги не знают покой.
Войду, если дверь запрут,
открою её не ногой, а строкой
и уйду, если вдруг распахнут.
В ряду бесконечных имён хочу видеть своё.
Мы вроде богаты, когда нам выставляют счета,
но никто и никогда не постигнет всё,
просто мы бедняки, проще новая нищета.

Под флагом чести

Моему другу В.В.Луценко напоследок я скажу.

Цепочкой лет окованы все рифмы,
дни уходят в одну бесконечность,
а недоступность эллинских Нимф,
хранят мгновения и скоротечность.
Смерть не выбирает у порога,
ей не нужны поля и перелески,
внезапно, раз, и перешла дорогу,
поймала жизнь в намеченном отрезке.
Он ушёл в безвременное племя,
в рассвете сил, цветущей бахромы,
оставив тяжесть и прожитое бремя,
суровым дням, где доживаем мы.
Он не допел ещё свои куплеты
и вместе с ними лёг в могилу,
оставив сиротам на память силуэты
и край земли на кладбище унылом.
Будем помнить его без сомнения,
мир без тела не будет пуст
и не исчезнут его творения,
останется память и звуки уст.
Всех нас ожидает место в могиле,
под грудой цветов и пением птиц,
там где лежат и раньше жили,
в вечной темноте и тесноте границ.
Смерть неожиданно встречает,
она бывает всегда с другими,
её не ожидают, а провожают
и дни становятся роковыми.
Ночь без луны, полуночная мгла
и тьма не чувствует силуэты теней,
как только потухнет в топке зола,
уголь становится еще темней.
В черном небе висят черные тучи,
черные мысли сидят в голове,
а чёрный день всегда невезучий,
есть место черное в каждой судьбе.
Шла процессия под траурный аккорд,
чернели тучи, чернела память,
черные строчки вошли в некролог,
черные птицы продолжали каркать.
Сокрыты небеса, следы и тени.
Играет колокольный перезвон
там, где быстрая вода в помине
по бражникам, ушедшим на поклон.
Воскресли своды, письмена,
внутри всепоглощающего света.
Лишённые согласных имена,
парят, как птицы Ветхого Завета.
Не слышно стонов мучеников веры,
размыты временем года на стенах,
дрожит мотив, и покаянные напевы
ласкают слух, его касаются несмело.
Лампады, кольца, кружева, всё храм.
Всё в матовом, пушистом дыме.
Звон колокола навстречу небесам,
над всем живущем поднимает Нимбы.
Он ушёл под звуки наших мыслей,
с улыбкой толстой доброты.
Покинул нас под флагом чести,
достигнув счастья и мечты.

Великомученица трав и суеверий,
красивая провинция Алтай.
Ты важность взволновать сумела,
Я родиной считаю этот край.
Седую пряничную старость
Ты приютила всем, кто Вас любил.
Разлука, бедность, в нас терзаясь,
теряет мужество и пыл.
Был бал в безмолвии степей,
в благодарность нянчили надежду,
нет мест дороже и родней,
навек крестообразных и безгрешных.
Да, были тогда времена,
когда юность целовала в объятиях
и сохранились от ласк имена
в позабытых туристских палатках.
Казалось, нет тусовкам галдящим конца,
неслась молва от утренних ссор,
но ощущался строгий запрет от отца
и постоянно следил материнской дозор.
Были подружки разных имён.
Были винными тучи, прозрачными числа,
менялись потехи, мелькал небосклон,
новым знакомствам простор был неистов.
Везенье искрилось, как фейерверков огни,
помню дрожали железные койки во тьме.
Шуметь бы ещё, но прошли молодые годки,
лишь остались вздохи супругов во сне.

На заре, из кружек звёзды черпаем,
под вечер силы восстанавливаем чаем.
Слабеет отпущенное, каторжное зрение.
По сполохам петляя от новизны безвременья.
Вдохновение забывает варварский язык,
порождая бесполезный отчаяния крик.
Ступаем, не страшась уже невозвращения,
но застывает тишина как высшее терпение.
Кажется, ярче прежних дней, день начинается.
Открываются тропы неземных зверей и сон кончается.
Цветы, как знаки желания, вздохи хаоса, капли вины,
частички улья, укусы кладбищенской тишины.
В суровый век дольше длится тревога,
эфир, как трек, страшит на пороге.
Стыдно, когда перед зеркалом плачут,
нет предела сомнениям, их не спрячешь,
в иллюзии обещаний немых и пустых,
когда счастья требуют у Святых.
Дальше, чем свет, выше муки, терпение,
болезнь по часам, в ожидании прозрения.
Нет пределов белью, пеленавшему жизни
и любой ворожбе, есть надрывы и грыжи.
Зрелость, хромота на ходулях,
сидячий образ диванов и стульев,
замученных дней неуклюжий огонь,
сиротская бронь и головная боль.
Пьём, как причастие, признаки жизни.
от снов, закрутившие вычурно сызнова.
Слёзы блаженства в наследственной комнате,
звонки, свидания, пустые хлопоты,
вид из окна на тот свет, как наследие,
осторожность во всём на тысячелетие.

Салют грядущий, двадцать первый!
Good bay двадцатый и очень нервный!
Салют всем воскресшим
и внезапно ушедшим!
Салют бытию нашей будничной жизни,
спасибо нежной и родной отчизне!
Да здравствует сильный иммунитет,
чистый воздух и солнечный свет!
Слава родителям, детям, жене,
будьте в объятиях, в сплочённой семье!
Пусть у вас в доме и в каждой семье
будет шампанское и оливье.
Млечный Путь нам ещё недоступен,
но в слове вечный пусть будет Путин!
За Родину выпьем новогодний бокал,
пусть вальсом добра закружится бал!

Гремучих линий современности клубок,
я размотал бы на много лет назад,
чтобы понять, какой сейчас виток
и был ли у Адама с Евой райский сад.
Художник, не мешай в палитре.
Поэт, пиши строфу под ритм души.
Монахи, ищите смысл в молитве.
Нищий, не пересчитывай гроши.
Политик, не опускайся на колени,
не ради власти, денег и карьеры.
Пусть чёрный знает, что не белый,
как атеист, не признающий веры.
Пусть Генералы отрекутся воевать,
отменят приказы стрелять и убивать.
Мечи и пушки надо все перековать,
человек найдёт возможность умирать.
Поэт, зови не чуждых за собой,
тех кто мыслит, творит и строит.
Правители, вам кто народ родной?
Рабы, иль быдло, вас это беспокоит?
Чиновник, заточи свой карандаш
и отрекись от должности и кресла.
Ведь ты почти народа часть,
найди себя в развитии прогресса.
Я с дерзостью границу провожу,
между поэзией, семьёй и делом.
Себя в любви давно не нахожу,
видно старею и душой, и телом.
Я мужеством свяжу свою улыбку
и развяжу свой перед смертью страх.
Ради детей, я сделаю ещё попытку,
чтоб не остаться навеки в кандалах.

Лучше общаться с эхом

Неделя врастает в месяц, года в столетия, миллениум в вечность.
Время не раскроить ножницами по лекалу.
Человек даёт имена всему, но мы есть ничтожная неизвестность,
а шкура земли безымянна по идеалу.
Непонятно, когда зимние дни в весну перейдут.
Оттого что года трутся о века, время натирает мозоли.
Когда мы спим, мы не знаем, как нас зовут,
но только проснёмся, вспоминаем, кем были во сне, в какой роли.
Это значит, что едва народившись, не стоит копить столько названий,
тарабарских букв, разных имён, подписей на бумагах и благоухание.
Вот бы сложить, перемешать и обнажить всю эту кучу наименований,
чтобы у мира была щедрая полнота и целостность океана.
Вот откуда и почему нам удаётся родиться?
Кто знал, что земля мала и не больше яблока?
Почему люди из-за пригоршни земли не могут примириться?
Вот мёртвым хватит два метра земли по горло.
Знаю, что время не больше дня, а день всего лишь песчинка!
Я спешу, меня ждут, чтобы обвинить кого-то и это всё возможно.
Придётся защищать себя неизвестно от кого, но я в центре поединка.
Опоздаю, оправдаюсь, постучу, а дверь заперта. Будет тревожно.
Город пуст и в домах ни души, только глаза из-за штор.
Если ты без ночлега, постучись и тебе откроют,
тогда увидишь, что в доме холод, пустота и для тебя здесь затвор.
Твоим рассказам грош цена, а пристанешь с ласками, тебя опозорят.
До свидания, ничего не хочу помнить, я всё забываю!
Я ухожу, мне скучно разговаривать с ветром.
Словно безумец, болтаю ни с кем, сам себя спрашиваю и не отвечаю.
Пока! Закончим вчера, или закончили завтра. Лучше общаться с эхом.

Есть правда страшная, но
она вовсе не колет глаза,
её придумали не так давно,
а от неё седеют волоса.
Из-за неё идут на эшафот,
она краткая, ясная, и
ей многим затыкают рот.
Её также боятся трусы и враги.
Жил-был мальчик когда-то
в одной несправедливой стране.
Страной управляли существа, однако,
похожие на выродков вполне.
И был самый красивый Град
с огромной, глубокой рекой.
Вдоль реки стояли дворцы и променад
с изысканными фасадами кругом.
С другого берега город выглядел
словно отпечаток цивилизации,
которая исчезла, как беспредел,
в пережитой нами инсинуации.
Каждое утро под радиосводки
о рекордах по выплавке стали,
он вставал, съедал яйцо и хвост селёдки
под звуки гимна портретам Сталина.
Потом он сломя голову бежал в школу,
где в белой комнате с портретом вождя
изучал великий язык, доверяя слову,
и слушал ахинею советского учителя.
Попытка смысл жизни постичь,
похожа на старание прошлое воскресить.
То, что он не еврей, есть молодости клич,
звучал как ложь, что трудно забыть.
По статусу слово «еврей»
в русском языке близко к матерному.
Добавишь суффикс, и оно быстрей
превращается в ругательное.
Особое значение русская речь
вкладывает в смысл слова «жид».
Жидовская морда как предтеч
плебеям и быдлу принадлежит.
«Бей жидов» был лозунг для тех,
кто не любил себя умнее,
чтобы уровнять быдло для всех,
истребить необходимо было евреев.
Судьба слова зависит от контекста,
тасуют слово с целью укоротить личность.
Русским присуще чувство от предков,
что воспитала в них амбивалентность.
Быть евреем, это не быть в большинстве,
а на Руси большинство всегда право.
Евреи неправы, раз в меньшинстве.
Правда кончается там, где у лжи лишь начало.

Душа без свойств

Цифра становится источником злого разума,
подчиняет души людей своей диктатуре.
Человек без веры и любви доживает до маразма.
Это ведёт к гибели человеческой культуры.
Она мать точного естествознания,
является праматерью того духа,
из которого возникли наказания:
ядовитые газы, войны и разруха.
Мы живём в эпохе электричества, в море огня,
в небе магнетизма, но всё неощутимо,
с нами остаются только формулы и фигня,
которая для человека незрима.
У вещей есть сотни сторон, у стороны сотни аспектов
и с каждым связаны разные чувства и ощущения.
Мозг человека расщепил вещи своим интеллектом,
но вещи подчиняют сознание человека до забвения.
Сегодня человеку надо приблизиться к земле.
Здоровье и тёплая нежность то состояние,
возбуждают любовь, настоящую вполне,
без жажды обладания, обнажения и осязания.
Всё, что чувствуют влюблённые, сжимается воедино;
слух, кровь, мышцы сливают их тела в одно целое.
Они наполняют грудь единым вздохом неотвратимо.
Мгновенно их пронзает веселье, грусть и что-то смелое.
Любовь и ненависть, желание и пресыщение соединяет
тела и они одинаково разевают рты, таращат глаза,
издают нелепые крики, бессмысленная сила ими управляет,
заставляет их вместе орать, дрожать и лететь в небеса.
Их взбудораженная телесная оболочка
переполняется чувствами. Каждый ощущает это по-своему.
Влюблённость есть мгновение для одиночек,
которое влечёт всегда к неизведанному.
Потом всегда наступает вечер.
Тени двух любивших людей становятся чёрными.
Глаза влюблённых в темноте светятся как свечи.
Чёрная комната, чёрный рояль дышит аккордами.
И что бы ни творилось великое там вне прикосновений,
даже самые неприятные события века,
но это мгновение любви одно из тех мгновений,
ради которых Бог и сотворил человека.
Возникает мир свойств без человека,
мир переживаний, без переживающего и влечений.
Личная ответственность её, бремя успеха
растворяется в системе формул возможных значений.
Человек не является центром во вселенной,
его переживания и действия ничего не решают.
Человек без свойств стал неизвестной переменной,
но каждый со своим характером на планете обитает.
Свойство есть сторона проявления качества и сущности.
Недуги измученной души являются результатом несовместимости.
Ничего не вытекает из ниоткуда это есть состояние слабости.
Даже у человека без свойств есть родители, обладающие ими.
Воздействие человека без свойств на человека со свойствами
рождает духовный переворот, который влечёт к болезни времени.
Если есть чувство реальности, то должно быть чувство возможности.
Слияние души и экономики есть принцип невыносимости бремени.
Вот занятость мыслями в поисках сути и содержания великой идеи
не приводит к достижению желаемого успеха,
а ведёт к нарушению нормального сознания и познанию ахинеи.
Душа состоит без свойств вне человека.

Был Гамлет идеал человека,
воплощённый мыслью поэта.
От парадокса шли к очевидному,
нимб «безумия» переходил невидимо,
от законов природы покрытых тьмой.
Тогда Бог сказал: «Да будет Ньютон!»
Вдруг всё осветилось, отступила мгла,
Дьявол внезапно Эйнштейна воззвал.
Он проник со скоростью света
в суть вещества на пороге 20 века.
Открылись скобки для парадоксов,
познание мироздания вопросов.
Бегство от повседневности
к насущности и очевидности,
несло людей по той излучине,
где шла одна полоса невезучая,
не слышно было плеска весла
и не меняла свой цвет она.
Целью стало жить, не тужить,
чтоб завтра думать об этом же.
Вскоре не стало земли и родины
у блаженной толпы и юродивых.
Солнце уходит за горизонт,
жизнь есть борьба, извечный фронт.
Дождь падает только сверху вниз,
продолжается тягомотная жизнь.

В людных местах всё обесточено Богом,
рукопожатия опасны в хитросплетениях,
декларация лозунгов людей скопления,
доносятся из толпы разноликие мнения,
жалкой кучки, обличённой народом.
Это есть круг, приветствие и приговор,
путешествие наугад за решётку, по инерции,
под морозным солнцем, на границе в упор,
со слюной во ртах и уколами в сердце,
на фоне центра европейских гор.
Не дано поумнеть, научившись писать,
на французском, картавом, красивом.
Поворот головы, настало время бежать,
после приступа жизни, в сказку, в Россию
и схорониться намёком в свою благодать.
Птице в клетке хорошо и необъяснимо,
по законам безмолвия, с тенью на равных,
возвращение в изоляцию от любимых,
стать великим узником, просто на шару,
приблизиться к лике неповторимых.

Как всегда, рассыплется речь толчеи,
зимняя пыль, по прошествии вьюги,
настроит снежных замков в ночи,
всё повторится в следующем круге.
Начинается именно тот рикошет,
с лёгким сердцем, присущим для города,
обязательно остаётся его холод и цвет,
точнее бесцветие, что есть цвет особого рода.
Парение над не есть падение вниз,
эти два разных слова по своему значению,
в унисон исполняют чей-то каприз,
наполненный адреналином и сомнением.

Взгляд вперёд застрял навсегда,
европейские города недоступны.
Где когда-то ступала моя нога,
теперь без маски ты преступник.
В горле першит, озноб, потом жар,
от слова вирус подёргивается веко.
Идёт мировой, эфирный кошмар,
паранойя изолирует человека.
Лучше в лодке плыть на волне
и не касаться коросты этой суши.
География растворится в голубизне,
смотри на горизонт и бей баклуши.
Компас не даст тебя потерять,
даже если рядом не будет розетки.
Тебя невозможно будет достать,
отсутствуют врачи, аптеки, таблетки.
Интернет, валюта, не нужны совсем,
только удила, крючки и леска.
Из жизни исчезнет весь круг проблем,
тишина в объятиях водного плеска.
Материк далеко, где неизвестно,
главное ветер в парусах, либо
стихи и море, голос блаженства
и что-то в глубине, видимо рыбы.
Каждый раз, возвращаясь домой,
не думаешь о вечности в целом,
о предметах, которые были с тобой,
они стали частью дыхание при этом.
Мысли о счастье в этом пейзаже,
сжимаются в тесноту отражения,
в пятна зла с морозом по коже,
от долгого, немого движения.

Огромный певчий двор,
распространяет слухи хор,
их суть искривлена,
внемлет всё это страна.
Движение есть потный ход,
не усмотреть без бед, непогод,
в тумане к мирской молитве,
сохраняя память о вечной битве.
И только раз, почувствовав его,
возникает вера через дыхание твоё.
Жизнь принимает привкус
испуга в любви, что есть минус,
со свистом ровно в полдень,
в бессердечном стуке свободы.
Вот отчего в поэзии много грусти
так, как полезная площадь сути,
всего восемь строк
со взглядом на восток.
Туда, где чайки и море
в шёлковом горе,
кружит золотая канитель,
там спокойная колыбель,
а в колыбели, словно луна,
не спит живая голова,
на мир всё время смотрит.

Поэты, как все люди смертны,
не громко, на птичий манер,
им вторят эхом кларнеты
и звёзды мерцанием химер.
Вдохновение остывает узором,
улыбка с годами тускнеет,
под куполом сна в котором,
как мавра камзол его тлеет.
Уснули уста под уксусом вина,
амуров знобит от потерь,
нет крыльев, согнулась спина,
закрылась последняя дверь.
Поэт уходит в забвение царствия Лета,
где не слышно никогда кларнета.

В этом отеле и в любом другом,
мерцают странствия скитаний,
в них остаёшься в безмолвии густом,
наполненном воспоминаниями,
так хочется вернуться в дом родной.
Приходится сохранять невинность,
как это делает любой предмет,
подчёркивая свою неподвижность,
в этом скрывается движение бед,
случайные встречи намного ближе.
Предчувствие увидеть опасность в себе,
ближе поцелуя доступного предвкушения,
а шёпот желаний в неизменной судьбе,
как резкий запах, приводит к разрушению,
всех планов выстроенных в голове.
Вот почему странствия мерцают,
а не горят, как лес и корабли,
их всплески совсем не исчезают,
оттого однообразны все они,
как клинопись, которую не понимают.

Совсем не в Африке, где злые бармалеи
и уж не в Персии в оливковых садах,
там, за этой школой с флюгером, аллея
с худым скворечником, висящим на ветвях.
За чашкой кофе с растрёпанным айфоном,
жизнь в соцсетях замкнули провода,
как свалка мусора тлеет неуклонно,
трещит Вселенская, одна белиберда.
Мы в ней летим, как тополиный пух,
как будто помолившись и сомкнув века,
в ней утопили измученный свой слух,
лишённый ласки рук и запах молока.

взгляд на Босфор

Путешественник есть жертва географии,
приезжают сюда увидеть прошлого толк,
так как здесь кругом одни эпитафии,
отсюда цивилизации двигались на восток.
Все кочевники проводили свои нашествия
не по меридианам, а по широтам поперёк.
Эти явления похожи на фатальные бедствия,
христианское смирение регулировал Восток.
Поглощения жертв миллиардов людей,
остались в истории эхом бессилия.
Если вам достать из ножен меч уже лень
и проорать о своём отвращении к насилию.
Остаются ещё губы и лицо без слов и грима,
с улыбкой презрения наблюдать без меры,
как на Босфоре авианосцы Третьего Рима,
сквозь ворота Второго, проплывают в Первый.

Этот праздник дарованный Богом,
в глазах полные чаши лазури,
лучший день для семьи и народа,
окроплённый ярденом и киндзмараули.
На ближневосточном побережье,
где еврейки на солнце неспешны,
мужчины ведут себя очень нежно,
вечерние молитвы безупречны.
Пусть назойливый солнца луч
на щеках оставляет веснушки,
русский язык велик и могуч,
не теснит иврит на пирушках.
Мой язык не соперник, задира,
«Хава нагила» звучит на иврите,
оставляя тишину на полмира,
голосу Бродского в монотонном зените.

Перед сном угодно помолчать
за чашкой сиротливого напитка,
пейзаж унывный наблюдать
при ощущении отсутствия избытка.
Освободиться без остатка
перед видением безмолвным,
до ожидания припадка,
когда останешься бездомным.
Ощущения паузы мертвы,
как не избавиться воровке,
от желания не выкурить травы,
бессильна мысль в татуировке.
Вот сон в затылок постучал,
идёт война под тёплым одеялом,
а раненых сверчок считал
в представленном во сне кошмаром.
Не в речи, а в памяти разрыв,
в ту ночь мозги совсем не спали,
волнениям предшествовал обрыв,
бледнее цвета хрупкой стали.
Во сне хранитель белой пустоты,
не смог найти последний праздник,
жизнь замирала на исходе долготы.
Под утро умер мой соратник.

Я не в себе и тяжело отчаяние,
жить и видеть народное страдание,
хотя разум успокоился давно,
мне не хватает только одного.
Хочу осознано умом понять,
как ритмы жизни догонять.
Душа устала власти доверять,
пора её сломать и поменять.
В моём горе нет облегчения,
ещё на сердце тяжесть заключения.
Я не люблю разврат и срам,
соцсети разрушают Храм.
Душа это чувствует предельно,
я буду без них выживать отдельно.

Источник

Читайте также:  Платье золотого цвета кому идет

Платье © 2021
Внимание! Информация, опубликованная на сайте, носит исключительно ознакомительный характер и не является рекомендацией к применению.

Adblock
detector